Гимназия без шаблона: как глубокие знания и традиции становятся трамплином для творчества

Евгений Николаевич КОРСУН,

директор ГУО «Гимназия № 1 г. Любани»

Образование: высшее. Окончил Мозырский государственный педагогический университет им. И. П. Шамякина по специальности «Биология. Охрана природы» (2013), получил степень магистра биологии (2014); Академию управления при Президенте Республики Беларусь по специальности «Государственное строительство» (2026).

Стаж работы: общий — 17 лет, педагогический — 5 лет 11 месяцев; в должности директора — 4 года 8 месяцев.

Награды:

• три благодарности начальника главного управления по образованию Минского облисполкома (2024,2024, 2025);

• почетные грамоты управления по образованию и спорту Любанского райисполкома (2024‒2026).

ГУО «Гимназия № 1 г. Любани»

«Все творчески! Иначе зачем?»

Количественные показатели: 

• на 1 сентября 2026 г. — 330 учащихся;
• 35 педагогов (19, или 57,14 %, — с высшей категорией, 1 учитель-методист), 18 человек технического персонала.

Достижения:

• 11 лет гимназия признается лучшим учреждением общего среднего образования Любанского района, расположенным в городской местности;
• по итогам 2023 г. — победитель, 2024 г. — лауреат областного конкурса «За достижение высоких показателей в развитии образования» в номинации «Лучшее учреждение общего среднего образования, расположенное в городской местности»;
• инженерно-технический центр гимназии стабильно занимает призовые места по робототехнике и программированию на республиканском и областном уровнях («РОББО в рекламе», «Дорога в будущее», «CreaScratch» и др.);
• диплом победителя молодежного творческого конкурса «Помнить. Чтить. Не допустить», организованного Генеральной прокуратурой, Министерством образования и Белорусским республиканским союзом молодежи.

ЗАРПЛАТЫ И МЕЧТЫ

? Евгений Николаевич, ваша гимназия неоднократно признавалась лучшим учреждением образования района. Скажите, какую финансовую проблему вы мечтаете решить в первую очередь, чтобы удержать эту планку? 

Если открыть нашу смету, то можно увидеть, что 80‒85 % бюджета гимназии — это фонд оплаты труда: заработная плата учителей, надбавки за категорию, классное руководство, премии, отчисления в ФСЗН. Это колоссальная цифра, которая оставляет нам на все остальное (коммуналку, ремонт, учебные материалы, мероприятия) буквально крохи.

Государство абсолютно право, жестко контролируя операционные расходы: заработная плата и питание должны быть защищены железобетонно. В советское время у педагога была скромная заработная плата, но он имел статус и социальные гарантии. Сегодня статус нужно подкреплять деньгами. Я никогда не жалуюсь на то, что заработная плата съедает бюджет. Люди — это единственный актив школы, который не амортизируется, а только растет в цене.

Горжусь, что мы можем платить нашим учителям столько, сколько платим. 

Но при этом мне хотелось бы иметь еще и финансовую «подушку» для инноваций.

Мы тратим 90 % ресурсов на то, чтобы просто функционировать, и только 10 % — на то, чтобы расти. Это убивает инновации на корню. Учитель боится предложить новую идею, потому что знает: директор скажет «денег нет».

Если бы у меня была возможность, я бы создал фонд развития гимназии — отдельный финансовый резерв, который не идет на операционные расходы, а работает как венчурный капитал для педагогических инноваций.

Когда у школы появляется защищенный, многолетний инструмент для накопления на масштабные задачи, директор становится стратегическим менеджером. Он начинает мыслить не категориями «как закрыть этот финансовый год», а «как за три года модернизировать нашу инфраструктуру, чтобы здание 1960 г. соответствовало вызовам 2030-го».

Когда у школы есть «подушка» для инноваций, происходит магия: учитель перестает бояться мечтать, дети начинают понимать, что их идеи имеют цену, школа становится центром притяжения для предприятий города и района. Местные организации видят: здесь не просто просят на ремонт, здесь инвестируют в конкретные, измеримые результаты. Им интересно быть спонсорами, т.к. они тут же становятся партнерами.

 ЗЕРКАЛО ЗАБОТЫ

? Проверки часто спотыкаются о мелочи. Какой неочевидный документ, на ваш взгляд, проверяющие изучают с особым пристрастием и как вы тренируете своих заместителей, чтобы они были к этому готовы?

 Знаете, когда люди думают о школьных проверках, они представляют комиссии, которые сидят над учебными планами, анализируют качество знаний, смотрят открытые уроки. И это действительно важная часть работы контролирующих органов и руководства. Но есть документы, которые опытный инспектор всегда попросит показать отдельно, и многие молодые директора не понимают, почему им уделяют столько внимания.

Один из таких документов — это бракеражный журнал для ежедневного контроля качества готовой продукции в школьной столовой.

На первый взгляд, мелочь. Ну, делают записи там, подтверждая, что каша была горячей, компот сладким, а котлета прожаренной. А контролирующие лица смотрят на этот журнал с лупой, потому что для них это индикатор системной заботы о ребенке.

Любая школа ведет этот журнал по санитарным нормам. Но проверяющий смотрит не на наличие галочек и подписей. Он ищет два неочевидных маркера, которые показывают, в школе работает реальный контроль или формальный.

Первый маркер — время записей и живой след. Если инспектор видит, что все записи за неделю сделаны одним почерком, одной ручкой и выглядят так, будто заместитель или ответственный за питание в пятницу вечером сел и нарисовал всю неделю задним числом, он сразу понимает: это фальсификация, руководство учреждения не контролирует процесс ежедневно, а имитирует контроль.

Если же записи сделаны разными почерками, в разное время, с пометками, то проверяющий видит живую работу: каждый раз реальный человек приходит на раздачу, пробует еду, фиксирует параметры. Это система.

Второй — записи о нарушениях и реакции на них. Парадоксально, но проверяющий ищет в журнале записи о проблемах. Если за весь год там только положительные оценки, проверяющий насторожится.

Идеальных столовых не бывает. 

Бывают дни, когда поставщик привез не те овощи или не привез их вовсе из-за отсутствия на складе либо когда оборудование вышло из строя. Проверяющий должен видеть: школа не прячет проблемы, она их фиксирует и решает. Это зрелая система управления качеством.

Чтобы мои заместители и ответственные за питание вели бракеражный журнал не для галочки, а как инструмент управления, мы выработали жесткие правила.

Правило личной пробы. Я требую, чтобы каждый день бракераж проводил не один человек, а минимум трое, согласно приказу. Это исключает возможность «нарисовать» запись. Когда три человека независимо друг от друга пробуют еду и ставят подписи, это гарантия достоверности.

Более того, я лично прихожу на бракераж. Не для контроля, а чтобы быть в курсе. Я пробую то, что едят мои дети. И когда я вижу, что каша действительно вкусная, я могу честно сказать родителям: «Я сам это ел, это хорошо».

Правило системного улучшения. Я учу своих замов использовать данные бракеражного журнала для стратегических решений. Если мы видим, что дети постоянно не доедают определенное блюдо, мы не заставляем их есть. Мы анализируем: может, рецепт устарел? Может, нужно заменить на другое? Может, порции слишком большие?

Формальное ведение документа создает иллюзию контроля, а не реальный контроль. Лучше честная запись о проблеме и ее решении, чем идеальная картинка, которая не соответствует действительности.

Бракеражный журнал — это не мелочь, а зеркало культуры заботы школы о ребенке. Система образования требует от нас этот документ не для бюрократии. Она дает нам инструмент, чтобы мы ежедневно, системно, честно следили за тем, что едят наши дети. Потому что ребенок, который питается качественно, безопасно и вкусно, это ребенок, который может учиться, расти, развиваться.

Когда проверяющие видят в нашем бракеражном журнале живые записи, честную фиксацию проблем и системную работу по их решению, они понимают: эта школа заботится о детях не на словах, а на деле.

 ТРИ НЕСУЩИЕ СТЕНЫ ГИМНАЗИИ 

? За 85 лет в школе сменилось 9 директоров. Как вам удается сохранять преемственность традиций (например, приоритет знаний, заложенный в 50-70-е годы) и одновременно внедрять инновации, не ломая сложившийся уклад?

 За несколько лет работы я пришел к одному выводу: у каждой школы, которая прожила больше полувека, появляется собственный генетический код. Его нельзя прочитать в уставе, его нельзя прописать в концепции развития. Но любой, кто переступает порог нашей гимназии, чувствует его кожей. Это особая интонация общения между учителями. Это тишина в коридорах во время уроков, хотя никаких дежурных с красными повязками нет.

Руководили гимназией люди, которые не ломали этот код, а учились его читать. И секрет преемственности не в приказах, а в понимании того, что в нашей школе нельзя трогать ни при каких обстоятельствах, а что обязательно нужно менять.

Три несущие стены нашей гимназии:

1) приоритет глубокого знания над показной активностью. Это то, что заложили учителя 50-70-х годов. У нас до сих пор считается нормой, когда учитель говорит: «Садись, семь. Ты умнее, чем показал». Мы не гонимся за веселыми уроками с клоунадой. У нас ценится тишина, когда ребенок думает. Ценится длинный, вдумчивый ответ у доски. Ценится уважение к слову и книге;

2) культура «учитель — учитель», а не «учитель — администрация». В нашей учительской до сих пор сохранилась традиция: старшие педагоги наставляют младших не по приказу директора или заместителя, а по внутреннему чувству долга. Людмила Семеновна, которая ведет английский язык с 1986 г., сама берет под крыло молоденькую Ксению, только что пришедшую из университета. Это нельзя регламентировать. Это живая ткань, которая передается из рук в руки;

3) честность оценки. У нас в гимназии исторически не принято «натягивать» баллы. Ни ради медали, ни ради показателей, ни ради спокойствия родителей. Родитель может прийти и спорить с учителем, но он никогда не услышит: «Ну, ладно, поставим вам восьмерку, только не шумите». Эта жесткая академическая честность — главный залог доверия. И любой директор, который попытался бы ее размыть, разрушил бы школу за одно поколение.

Когда к коллективу приходит новая идея, мы пропускаем ее через внутренний фильтр. Задаем себе вопросы:

• это укрепляет или разрушает наш культ глубокого знания? Если новая технология помогает ребенку думать глубже — берем. Если превращает урок в развлечение — отказываемся, какой бы модной она ни была;
• это поможет учителю учить или превратит его в оператора? Если инновация экономит учителю час в неделю, который он потратит на подготовку к уроку, это хорошо. Если она заставляет учителя тратить час на заполнение бессмысленных полей, я буду бороться с этим до последнего;
• это станет частью ДНК школы или останется одноразовой акцией? Мы не внедряем ничего для отчета. Если идея не приживается через год, мы спокойно от нее отказываемся, без комплексов. А если приживается, то становится нашей собственной, и через десять лет уже никто не вспомнит, что это была инновация.

Преемственность — это не консервация пепла. Это передача огня.

Огонь — это наша любовь к знанию, уважение к слову, честность перед ребенком. А формы, в которых этот огонь горит, могут и должны меняться. В 50-е годы горели керосиновые лампы, в 70-е — электрические, сегодня — светодиодные, но свет — тот же.

 ПРЕСТИЖ БЕЗ ДЕФИЦИТА

? Евгений Николаевич, в вашей гимназии работали заслуженные учителя БССР и отличники народного образования. Сегодня молодые учителя — выпускники гимназии возвращаются в родные стены. Какие изменения в трудовом законодательстве или системе оплаты труда, по вашему мнению, смогли бы остановить утечку мозгов из образования и сделать профессию учителя столь же престижной, как в советские годы?

 Сегодня молодые учителя возвращаются в свои родные школы с горящими глазами. Но через два-пять лет часть уходит. И вот что интересно: уходят не те, кто устал от детей. Уходят те, кто устал чувствовать себя второсортным в обществе. Не зря руководство нашей страны говорит и делает все, чтобы повысить престиж профессии педагога.

Вернуть советский престиж учителя тяжело, потому что само понятие престижа изменилось. В 1980-х престиж строился на доступе к дефициту. Сегодня дефицита нет — есть деньги. И престиж сегодня — это не только особый статус, но и финансовая независимость и профессиональное признание.

Поэтому, если мы хотим остановить утечку мозгов, по моему мнению, нам нужны не ностальгические реформы, а конкретные изменения, которые работают в современной реальности.

Зарплата, которая не заставляет краснеть. Нужно закрепить, что средняя зарплата учителя не может быть ниже средней зарплаты по региону. Не стремиться к этому, а именно закрепить как норму. Положительная черта, которая уже существует у нас в системе, — прозрачная система надбавок: за стаж, за категорию, за классное руководство, за работу с одаренными детьми. Чтобы учитель видел: чем больше я вкладываю, тем больше получаю.

Право на ошибку и защиту. В советское время учитель был авторитетом по умолчанию. Если учитель поставил двойку, родители говорили ребенку: «Значит, заслужил». Сегодня учитель для некоторых родителей — это обслуживающий персонал.

Я видел, как молодые учителя разочаровывались в профессии не из-за зарплаты, а из-за того, что не выдерживали психологического давления при работе с родителями. 

Учитель должен быть уверен: юрист профсоюза защитит его в конфликтных ситуациях. Учитель должен знать: закон на моей стороне, а не на стороне того, кто громче кричит.

Престиж учителя в советское время строился на трех китах: на уважении общества, доступе к дефициту и ощущении миссии. Сегодня дефицита нет, а миссия для некоторых обесценилась. Осталось только уважение. И его нужно вернуть.

Но престиж нельзя вернуть указами. Его можно вернуть только комплексно: достойная зарплата, юридическая защита, реальная карьера, видимые привилегии. Когда учитель почувствует, что он не обслуга, а профессионал, которого берегут и ценят, тогда к нему вернутся и внутреннее достоинство, и внешнее признание.

И тогда молодые учителя будут оставаться в школе не потому, что некуда идти, а потому, что здесь их место. Место, где они могут расти, зарабатывать, быть уважаемыми и чувствовать себя нужными. Это и есть престиж в современном понимании. И его можно создать. Было бы желание.

 ИНТЕРНЕТ ПОМНИТ ВСЁ

? В 1982 г. в вашей школе открылись классы с углубленным изучением английского языка. Сегодня, в эпоху цифровизации, какой новый язык или навык (например, программирование, финансовая грамотность) вы считаете жизненно необходимым внедрить в образовательный процесс и с каким сопротивлением (учителей, родителей, учеников) вы сталкиваетесь при этом?

В 1982 г. английский язык был пропуском в мир. Сегодня пропуск — это ваша цифровая грамотность. Не умение вести соцсети или писать код, а базовый навык безопасного существования в цифровой среде. Это как правила дорожного движения, только для Интернета.

Вот что мы внедряем.

Простые, жизненно необходимые вещи: как распознать фишинг и не потерять деньги. Как проверить информацию на достоверность, прежде чем ее репостить. Как защитить свои личные данные от утечки. Как понять, что перед тобой фейк или манипуляция. Как вести себя в Сети, чтобы через пять лет не стыдно было посмотреть на свои старые посты. Это не об успешном успехе, это о цифровой гигиене и здравом смысле.

Но даже такая очевидная тема встречает сопротивление на разных уровнях.

Учителя. Педагоги старшего поколения часто чувствуют себя неуверенно. Они прекрасно знают свой предмет, но в цифровой среде плавают. «Я учитель истории, я не айтишник». Им страшно выглядеть некомпетентными перед учениками, которые родились со смартфоном в руках.

Как работаем: мы не требуем от учителей становиться IT-экспертами. Мы даем им простые инструменты: готовые кейсы для разбора, алгоритмы проверки информации, список красных флагов в сообщениях. И, главное, мы легализуем их право сказать: «Я не знаю, давайте разберемся вместе». Когда учитель и ученик вместе исследуют проблему, это работает лучше любой лекции.

Законные представители. Многие родители считают, что цифровая безопасность — это их зона ответственности, а не школьная. «Пусть лучше лишнюю задачу по математике решит. А в Интернете мы сами разберемся, у нас родительский контроль стоит». Они не понимают, что родительский контроль не защищает от манипуляций, фейков и мошенников. И что школа видит цифровое поведение детей в коллективе: как они общаются в чатах, что репостят, как реагируют.

Как работаем: мы объясняем родителям, что не подменяем семью, а дополняем ее. Мы учим детей думать критически не только на уроках литературы, но и когда они открывают ленту новостей. И показываем реальные случаи, когда подростки теряли деньги, становились жертвами шантажа или попадали в неприятности из-за необдуманных действий в Сети.

Учащиеся. Подростки уверены, что они цифровые аборигены и понимают Интернет лучше взрослых. «Вы ничего не понимаете, у нас свои мемы и правила. И вообще, я поставил приватный аккаунт, мне ничего не грозит». Они не видят рисков, потому что живут в информационном пузыре сверстников и не задумываются о долгосрочных последствиях.

Мы работаем через практику, а не через нотации. Предлагаем им загуглить себя и посмотреть, что видит посторонний человек. Разбираем реальные истории их ровесников, которые потеряли стипендии или возможности из-за старых постов. Показываем, как легко можно вычислить их адрес по фотографиям. Когда ребенок сам видит свою уязвимость, иллюзия всезнания исчезает.

Цифровая грамотность сегодня — это как умение читать и писать сто лет назад. Без нее невозможно полноценно жить в современном мире. И школа не имеет права делать вид, что это не ее дело. Мы не должны растить поколение, которое умеет решать логарифмы, но не отличает правду от манипуляции, не умеет защитить свои данные и не понимает, что Интернет помнит все. Это вопрос безопасности наших детей.

 ПОНЕДЕЛЬНИК ПОСЛЕ ВЫПУСКНОГО

? Представьте, что вы должны ввести новый предмет, но у вас нет ни учителя, ни программы. Какую технологию или навык вы все равно начнете внедрять завтра, даже без ресурсов, и почему?

 Я бы скорректировал концепцию. Я бы начал внедрять навык бытового и правового суверенитета.

Почему именно это? Мы выпускаем из стен гимназии прекрасно эрудированных молодых людей. Они берут олимпиады, пишут блестящие эссе и решают логарифмические уравнения. Но давайте посмотрим правде в глаза: через год или несколько лет учащиеся уедут поступать в Минск или другие крупные города. Они снимут свои первые квартиры, столкнутся с первой зарплатой, первыми коммунальными счетами и первыми договорами. И очень часто эти гениальные дети оказываются абсолютно беспомощными в быту. Они знают теорему косинусов, но впадают в ступор, когда нужно прочитать квитанцию из ЕРИП, грамотно составить претензию в Интернет-магазин или понять, на каком основании арендодатель удержал залог.

Мы готовим их к экзаменам, но забываем подготовить к понедельнику после выпускного.

Как внедрить этот предмет завтра — без новых ставок, учебников и бюджета? Через метод «Живые документы» и интеграцию в базу.

Вот как это работает на практике.

Замена абстракций на реальные кейсы (на стандартных уроках). Я бы собрал педсовет и попросил учителей-предметников просто заменить 10 % абстрактных задач из учебников на реальные документы.

Математика: вместо задач о поездах, выехавших навстречу друг другу, мы берем реальную коммунальную жировку или кредитный договор банка. Дети учатся считать не абстрактные яблоки, а реальную переплату по кредиту или то, как начисляется пеня за просрочку коммуналки.

Обществоведение и правоведение: вместо заучивания параграфов мы разбираем реальный договор найма квартиры: ищем в нем ловушки, учимся фиксировать показания счетчиков и понимать, за что арендодатель не имеет права удерживать залог.

Физика и ОБЖ: мы разбираем не просто закон Ома, а читаем маркировку на удлинителях и бытовых приборах, чтобы понять, почему нельзя включать обогреватель и стиральную машину в один «пилот» и как это приводит к пожарам.

Родительский десант. Самый ценный ресурс школы — это родители. На классный час мы приглашаем не гостей для галочки, а практиков.

Мама, работающая в банке, за 30 минут объясняет, что такое кредитная история и как не попасть в долговую яму из-за рассрочки на новый смартфон. Папа-врач показывает, как правильно вызывать скорую и какие лекарства обязательно должны быть в базовой аптечке.

Гайд выживания. В гимназии одиннадцатиклассники часто защищают исследовательские работы. Я бы добавил обязательное условие: практическое приложение. Если ученик пишет работу по экономике, приложением к ней должен быть реальный расчет его личного бюджета на первый год жизни в студенческом общежитии с учетом стипендии, проезда и питания. Если работа по социологии — реальный алгоритм поиска безопасной подработки для студента.

Скорректированная идея звучит так: школа должна давать ребенку не только интеллектуальный, но и бытовой иммунитет.

Нам нужно научить их быть суверенными взрослыми. Людьми, которых невозможно обмануть красивым договором с мелким шрифтом. Людьми, которые не теряются, когда жизнь отклоняется от школьного расписания. И для этого нам не нужно ждать нового предмета в учебном плане. Достаточно просто начать смотреть на наши уроки не как на подготовку к ЦЭ, а как на подготовку к понедельнику после выпускного.

Знаете, что самое обидное для директора? Когда ты узнаешь, что твой блестящий выпускник, золотой медалист, столкнулся с финансовыми или социальными проблемами, потому что его обманули риэлтеры, или он не знает, как записаться к узкому специалисту, или его отчислили из-за глупой бумажной волокиты.

Нам не нужны новые ставки и миллионные бюджеты, чтобы научить подростка быть самостоятельным взрослым. У нас уже есть все необходимое: классы, учителя и сами дети, которым это жизненно важно.

Нужно просто перестать бояться пускать реальную жизнь на свои уроки. 

Школа, которая учит не только интегрировать функции, но и читать договоры, отстаивать свои потребительские права и планировать личный бюджет, выпускает не просто хороших учеников. Она выпускает людей, которых невозможно обмануть, сломать бытовыми трудностями или загнать в угол.

ЧЕРНОВИК И ЧИСТОВИК

? Если бы у вас была возможность, какую бы реформу в системе образования вы отменили, а какую — ввели? 

 Наша национальная система образования выстроена очень фундаментально. Она дает детям блестящую, глубокую базу, и ломать ее или обесценивать — это, на мой взгляд, большая ошибка. У нас сильные программы, логичная структура и высокие требования. Поэтому я бы не стал говорить об отмене реформ в разрушительном смысле. Я бы говорил о том, как добавить этой крепкой системе больше воздуха и гибкости.

Сегодня школьный день ребенка похож на нарезку. Звенит звонок: 45 минут он изучает законы термодинамики. Звенит звонок: он должен за две минуты переключиться и начать анализировать лирику Пушкина. Звенит звонок: он решает квадратные уравнения. Система требует от ребенка феноменальной скорости переключения, но в реальной жизни проблемы не лежат в папках «физика», «история» или «география». Когда наши ребята разбивают наш школьный розарий или проектируют лавочки для фойе, они одновременно используют биологию, геометрию, экономику и дизайн. А школьное расписание искусственно разделяет эти знания стенами кабинетов. Я бы отменил эту невидимую стену и дал учителям право выходить за рамки жесткого хронометража.

Чтобы компенсировать это дробление, я бы ввел и методически закрепил две прекрасные практики:

1) дни проектного погружения. Раз в четверть я бы официально разрешал школам отменять стандартное расписание и звонки, объявляя день погружения в одну большую тему.

Как это работает на практике: объявляется тема, например «Энергия моего города». В этот день нет 45-минутных уроков. Школа превращается в большую лабораторию. Младшие классы рисуют и строят макеты ветряков, средние — считают энергопотребление школы и предлагают способы экономии, старшие — пишут социальные репортажи и берут интервью у энергетиков. В конце дня все собираются в нашем фойе первого этажа и защищают свои микропроекты.

В результате мы учим детей главному навыку будущего: удерживать фокус на сложной задаче долгое время, работать в команде и доводить дело до конечного продукта, а не просто отвечать на вопросы теста;

2) институт второй попытки. Я бы ввел в практику официальное право на вторую попытку, где ошибка воспринимается не как повод для наказания, а как обязательный этап обучения.

В чем суть проблемы: мы прошли тему, написали контрольную, выставили баллы в журнал и едем дальше. Если ребенок получил 4 или 5, ставим ему «клеймо» и движемся вперед. Учитель физически не может остановиться и ждать, пока Глеб поймет тему, — программа не ждет. В итоге Глеб идет дальше с дырой в знаниях, которая к концу года превращается в пропасть и нелюбовь к предмету.

Как бы это работало на практике: я бы ввел понятие «Урок-черновик». Если класс написал работу и половина не поняла тему, учитель имеет право не ставить эти оценки в журнал как окончательные. Он говорит: «Ребята, это был черновик. Мы увидели, где у нас пробелы. Завтра мы разбираем ошибки, а в пятницу вы пишете чистовик. В журнал пойдет лучший результат». Мы должны легализовать ошибку. Ребенок должен знать: если я не понял с первого раза, меня не закатают в асфальт плохой оценкой. Мне дадут инструмент и время, чтобы разобраться.

Наша система образования — это крепкий скелет. Он держит все здание. Нам не нужно отказываться от фундаментальности наших программ.

Главная мудрость хорошего образования: оно не торопит ребенка взрослеть, оно дает ему на это время.

 НЕ МЕДАЛИСТОМ ЕДИНЫМ

? Со дня основания вашей гимназии количество медалистов составило 63. Как вы мотивируете средних учеников, которые не дотягивают до медали? Ведь именно они составляют большинство. Какую проблему в работе с такими детьми вы считаете самой острой?

 Мотивация живет не в методических рекомендациях, а в конкретных действиях. Медалист получает опыт успеха автоматически: его хвалят, ставят в пример. А среднему ребенку этот опыт нужно создавать специально. Поэтому у нас в гимназии работает несколько простых, но действенных механизмов. Расскажу на одном живом примере.

Мы регулярно предоставляем кафедру не отличникам, а тем, у кого есть реальное умение. Артем, десятиклассник, по точным наукам устойчивый середняк. Но он монтирует видео на уровне профессионала. Антон — программист, Полина — отлично владеет монтажом при помощи ИИ. Мы предложили им провести мастер-классы для учащихся и учителей. На занятия пришла полная аудитория. В дальнейшем к ним стали обращаться и педагоги. Впервые за школьную жизнь они почувствовали себя не теми, кто не дотягивает, а экспертами. Этот опыт невозможно получить из учебника.

Наши механизмы работы дают ребенку опыт компетентности. Медалисту этот опыт дарит олимпиада. А среднему ученику мы обязаны создать его сами — не занижая планку, а расширяя количество арен, на которых он может победить.

Школа не может сделать каждого ребенка отличником. Но школа обязана сделать так, чтобы каждый ребенок почувствовал: я это могу, и это ценно. Если такой опыт есть, мотивация приложится. Если его нет, не поможет никакая методичка.

 ФОЙЕ И РОЗЫ

? Ваша гимназия расположена в старом здании, без актового зала. Как вы находите возможность проводить общешкольные мероприятия на том же уровне, что и школы-новостройки, и в чем чувствуете себя ущемленными больше всего?

 Действительно, в 2001 г. мы получили статус гимназии, а здание осталось от 1960-го. Актового зала здесь нет и никогда не было. Поэтому на вопрос: «Как вы тянетесь до уровня школ с новыми дворцами?» — я отвечаю просто: «Мы не тянемся. Мы играем в свою игру, и у нас для этого выстроена целая система».

Сцена первая — фойе первого этажа. Это наш камерный театр. Транзитное пространство, которое за один вечер превращается в площадку: сборные подиумы, фотозоны, большой телевизор на стене, свет из окон, зрители в полуметре от актеров. Здесь проходят КВНы, концерты ко Дню учителя, вручение гимназических наград. Мы не берем размахом, мы берем искренностью.

Сцена вторая — под открытым небом. Наша территория — это не просто пришкольный участок, а ботанический сад: десятки кустов роз, аллея туй, цветники, за которыми ухаживает вся школа. Последний звонок, линейки, праздники — все это у нас проходит среди роз. Родители стоят у нас на празднике и говорят: «У вас тут живая душа».

Сцена третья — большая. Крупные мероприятия — выпускные балы, большие концерты, фестивали — мы проводим на сценах районного центра культуры и детской школы искусств. Наши дети выступают не на школьном линолеуме, а на настоящей сцене: профессиональный свет, звук, кулисы.

Ребенок, который однажды вышел из-за настоящих кулис под настоящий софит, уже никогда не спутает самодеятельность с искусством. 

А теперь — о том, в чем я чувствую себя ущемленным. Больше всего мне не хватает не мрамора и не квадратных метров. Мне не хватает домашнего ритуала. В школе с актовым залом праздник живет дома: декорации стоят неделями, афиши висят на стенах, дети репетируют в том же здании, где учатся. У нас же каждое большое мероприятие — это гастроли.

Но знаете, что я понял за эти годы? Дворцы иногда расслабляют. Когда у тебя своя идеальная сцена, праздник может стать конвейером: включил фонограмму — и мероприятие прошло. А у нас каждый праздник становится премьерой, событием, ради которого нужно собраться всем миром.

Гимназию делают не стены. Ее делают люди, которые умеют превращать фойе в театр, двор — в храм, а чужую сцену — в свою. И в этом смысле мы не ущемлены. Мы просто другие.

 ГЛАВНАЯ ОШИБКА ДИРЕКТОРА

? Если бы вы писали статью для нашего журнала на тему «10 ошибок директора школы», какой совет вы бы поставили на первое место?

Если бы я писал такую статью, первый пункт звучал бы так: «Самая опасная ошибка директора — не неверное решение, а решение, принятое из страха». Все остальные девять ошибок из этого списка — производные от нее.

Страх превращает директора из лидера в координатора входящих бумаг. И, знаете, это считывается мгновенно. Учителями, детьми, родителями — всеми.

Школа, которой руководит испуганный человек, быстро становится школой испуганных людей.

В страхе невозможно ни воспитывать, ни учить, ни создавать. Страх — это атмосфера, в которой живое задыхается.

К основным ошибкам еще отнесу синдром круглого отличника. Когда ты садишься в директорское кресло, тебя тут же начинают оценивать по показателям. Охваты горячим питанием, процент участия в олимпиадах, количество кружков, посещаемость и, конечно же, главный KPI любого руководителя — отсутствие жалоб. Опасность этой ошибки в том, что идеальная школа на бумаге — это почти всегда мертвая школа в реальности. Живой организм не может быть стерильным. В живой школе иногда дети ссорятся, учителя устают, родители возмущаются, а инициативы проваливаются.

Когда директор начинает требовать красивые цифры и отсутствие конфликтов любой ценой, его замы и классные руководители понимают правила игры: проблемы нужно не решать, а прятать.

Разрешите своей школе быть неидеальной. Снимите с коллектива обязанность не создавать проблем. Скажите учителям: «Если у вас в классе конфликт — не прячьте его, а несите его сюда, мы вместе сядем и будем разбираться».

Как только вы перестанете работать на «витрину», учителя перестанут тратить силы на имитацию бурной деятельности и начнут реально заниматься детьми. А вы, вместо того чтобы быть эффективным менеджером с идеальными графиками, станете хозяином живого, шумного, иногда проблемного, но настоящего дома.

 ТИХИЕ ГЕРОИ

? Наш журнал часто пишет об успешных кейсах. Какой самый горький, но полезный опыт вашей гимназии (ошибка, провал, скандал) вы бы рекомендовали опубликовать в рубрике «Как не надо», чтобы другие директора не наступили на те же грабли?

 За несколько лет работы директором у меня было много ошибок. Но есть одна, которая до сих пор не дает мне покоя. Она произошла не в гимназии.

Это был мой второй год в должности директора. Я был не опытен, но амбициозен. Мне казалось, что школа слишком консервативна, мы движемся медленно, коллектив закис. Думал: «Мне нужны яркие, современные, дерзкие! Мне нужны звезды, которые зажгут детей!» Я искал молодых, харизматичных, с амбициями. По итогу задвинул ветеранов педагогического труда на второй план. Некоторые даже заговорили о возможном уходе из учреждения в следующем учебном году.

Я понял страшную вещь: я судил о ценности учителя по тому, насколько он заметен, а не по тому, насколько он надежен.

Ветераны не умели делать красивые презентации. Они не выступали на педагогических советах с пламенными речами. Но они делали кое-что важнее: они знали каждого ребенка. И это спасало детей. Они держали дисциплину без крика. Нина Николаевна заходила в класс — и хулиганы сами садились ровно, потому что уважали ее. Они были наставниками для молодых. Но я этого не ценил, потому что это было незаметно. А звезды умели создавать видимость работы. Они писали красивые отчеты, делали эффектные открытые уроки, но когда приходила реальная проблема, они пасовали. Потому что за красивым фасадом не было глубины.

Я потерял культуру школы. И я начал ее восстанавливать — медленно и болезненно. Я публично признал ошибки. Это было тяжело. Но это было необходимо. Изменил систему признания: совещания мы начинали не с отчетов звезд, а с историй тихих подвигов наших опытных педагогов. Я начал замечать незаметное. И коллектив это почувствовал.

В гимназии каждый молодой учитель обязательно прикрепляется к опытному педагогу. Не формально — реально. Они вместе пьют чай, вместе проверяют тетради, вместе обсуждают детей. И это не обязанность — это честь. Быть наставником в нашей гимназии — это статус выше, чем учитель высшей категории.

Никогда не путайте яркость с ценностью. Школа — это экосистема, которая держится на тихой, незаметной работе надежных людей. Если вы начнете их вытеснять ради свежей крови, вы разрушите школу изнутри. Фасад будет красивым, но фундамент треснет.

 ДЕРЖАТЬ ПЛАНКУ

? Александр Васильевич Мойсейчик руководил вашей школой 27 лет — это целая эпоха. Если бы вы могли взять у него интервью сейчас, какой один вопрос вы бы ему задали, чтобы понять, как ему удавалось держать планку в кризисные 90-е?

 «Александр Васильевич, в девяностые, когда зарплату учителям задерживали, а школа физически выживала на энтузиазме, как вам удавалось каждое утро переступать порог учительской, смотреть в глаза людям и требовать от них не просто отбыть уроки, а удерживать высочайшую академическую планку? На какой внутренней опоре держался ваш негласный договор с коллективом, который не дал школе выжить просто как зданию, а сохранил ее как Храм?»

 МУДРОЕ БЕЗДЕЙСТВИЕ

? Евгений Николаевич, расскажите случай из вашей практики, когда лучшее управленческое решение заключалось в том, чтобы просто… ничего не делать. Как вы поняли, что пассивность иногда полезнее активности?

 Эта история хранится в моей голове как одно из самых приятных воспоминаний моей трудовой и творческой деятельности.

Январь, начало третьей четверти. Десятиклассник начинает приносить в школу акустическую гитару. На большой перемене после третьего урока он садится на подоконник в рекреации и играет. Сначала один, потом к нему подсаживается парень, потом две девочки начинают подпевать. Через неделю вокруг них на переменах собирается с десяток детей.

Ко мне заходит заместитель: «Евгений Николаевич, так нельзя, нужно что-то предпринять. Шум на переменах, дети носятся вокруг. А вдруг кто-то пожалуется родителям? Нужно срочно принимать решение: либо запрещать, либо оформлять — создавать музыкальный клуб». Естественно, подразумевается, что нужно назначить руководителя, утвердить расписание занятий и репертуар, выделить кабинет. И ведь бюрократический рефлекс действительно подсказывает два пути: запретить или оформить. Оба — управленческие. Оба — с приказом, ответственным и отчетом.

Я поднимаюсь на второй этаж, стою в стороне и слушаю. Играет парень честно, пусть и не виртуозно. А дети не носятся — они стоят и слушают. Говорю заму: «Мы ничего делать не будем: ни клуба, ни запрета. Просто не мешайте им. Посмотрим, что получится. Может, их надолго не хватит и сами разойдутся».

Что произошло дальше? Без вмешательства взрослых инициатива начала самоорганизовываться. Через неделю дети сами переместились в левое крыло рекреации, подальше от начальной школы. Сами ввели правило: играть только на большой перемене. Десятиклассники начали учить восьмиклассников аккордам, и у кого-то появилась вторая гитара. А в конце учебного года они сами пришли ко мне и предложили поучаствовать в концерте для учителей в актовом зале. И все — без единого приказа.

Живая детская инициатива умирает в тот момент, когда до нее дотрагивается приказ. Стоит оформить хобби в кружок с руководителем, расписанием и отчетом — и гитара навсегда останется дома, а вместо музыки будут мероприятия по плану.

У руководителя всегда есть соблазн приписать себе все хорошее, что происходит в школе. 

Но иногда лучшее, что директор может сделать для школьной традиции, это честно сказать, что он к ней не имеет никакого отношения. Просто не мешать.

Блиц-опрос 

1. Лучший способ поднять настроение уставшему учителю: искренне поблагодарить. Он должен понимать, что его работа приносит отдачу и имеет конкретное выражение: духовное и (или) материальное.  

2. Традиция гимназии, которую я никогда не отменю: вечер встречи выпускников.

3. Главное качество, которое я ищу в кандидате при приеме на работу: как педагог — любовь к детям, как руководитель — обучаемость и гибкость.

4. Место в школе, где я люблю бывать, чтобы отвлечься от отчетов: места такого, наверное, нет. Есть время — урок. Когда я работаю с детьми, преподаю им предмет, я действительно забываю об отчетах.

5. Моя самая большая слабость как руководителя: беру на себя то, что должны делать другие. Хоть и делегирую, ищу участия во всех процессах.

6. Что я пожелаю своему преемнику через 10 лет: «Будь директором для учеников и учителей, а не наоборот».

7. Три слова, которые я говорю себе перед входом в школу каждое утро: «И сегодня справимся».

8. Лучший способ заставить педагогический совет не скучать: живой кейс и мозговой штурм.

9. Что я читаю в транспорте, чтобы отключиться от школьных проблем: новостную ленту. 

10. Мой самый странный, но эффективный ритуал перед сложным совещанием: кофе и 5 минут тишины в кабинете за закрытой дверью.

11. Каким качеством я восхищаюсь в учениках больше, чем в учителях: умением прощать.

12. Одно обещание, которое я дал себе, когда вступил в должность, и до сих пор его не нарушаю: оставаться честным перед самим собой, признавать ошибки и не взваливать вину на других.

Беседовала Елена ПЛЕХАНОВА